К началу масштабного конфликта между Россией и Украиной в стране уже сформировался один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании почти не пострадали напрямую от боевых действий и санкций, но отрасль потеряла множество квалифицированных специалистов, уехавших за границу. Те, кто остался, наблюдают череду блокировок десятков сервисов — от соцсетей до сайтов для игр — и периодические отключения связи в приграничных регионах.
К 2026 году интернет‑политика властей стала еще жестче: началось тестирование системы «белых списков», был заблокирован популярный мессенджер и многие VPN‑сервисы, включая те, которыми пользовались российские разработчики в работе. Ниже — несколько историй сотрудников IT‑сферы из московских компаний о том, как они адаптируются к новым ограничениям и что думают о будущем российского интернета.
«Чувствую, будто на меня нависла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе у нас большинство переписывалось в заблокированном мессенджере — официально никто не запрещал использовать его для рабочих задач. Формально коммуникация должна идти по электронной почте, но это крайне неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьезные перебои с привычным мессенджером, мы в спешке попытались перейти на другой софт. У компании давно есть собственный корпоративный чат и сервис для видеозвонков, но приказа общаться исключительно там так и не последовало. Более того, нам прямо запретили отправлять в этом мессенджере ссылки на рабочие пространства и документы: его признали недостаточно защищенным, без гарантий тайны связи и сохранности данных. На фоне тотальной кампании за «цифровой суверенитет» это выглядит почти сюрреалистично.
Сам корпоративный мессенджер работает откровенно плохо. Сообщения могут доставляться с большим лагом, сильно урезан функционал: нет привычных каналов, как в популярных зарубежных сервисах, нельзя увидеть, просмотрено ли сообщение. Приложение часто лагает: виртуальная клавиатура перекрывает полчата, последние сообщения не видны.
Сейчас коммуникация в компании напоминает хаос. Старшие коллеги переписываются через почту, что невыносимо неудобно. Большинство сотрудников по‑прежнему сидит в заблокированном мессенджере, подключаясь через VPN. Я тоже продолжаю там общаться и вынуждена постоянно переключаться между разными сервисами обхода блокировок: корпоративный VPN не обеспечивает доступ к нужному мессенджеру, поэтому для связи с коллегами я использую личный, зарубежный.
О том, чтобы как‑то помочь сотрудникам с обходом блокировок, сверху никто не говорит. Напротив, чувствуется курс на отказ от «запрещенных» ресурсов. Коллеги реагируют на новые запреты с иронией — как на очередную нелепую шутку. Мне же от этой легкости становится только тяжелее: кажется, что я одна по‑настоящему осознаю, насколько сильно «затянули гайки».
Блокировки усложняют всё: доступ к информации, связь с близкими. Появляется ощущение, будто над тобой повисла серая туча, и уже невозможно поднять голову. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в какой‑то момент просто сломаешься и примешь эту реальность как норму — хотя совсем не хочешь.
О планах обязать операторов отслеживать пользователей с VPN и блокировать им доступ я слышала лишь вскользь — новости теперь читаю поверхностно, морально тяжело в них погружаться. Сознание того, что приватность исчезает, а повлиять на это ты не можешь, очень давит.
Единственная надежда — что где‑то существует «подпольная лига свободного интернета», которая разрабатывает новые способы обхода ограничений. Еще несколько лет назад массового использования VPN не было, но они появились и до сих пор позволяют оставаться на связи с внешним миром. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с нынешними ограничениями, появятся новые инструменты сокрытия трафика.
«Полностью запретить VPN — все равно что вернуться к гужевому транспорту»
Валентин, технический директор небольшой IT‑компании в Москве
До пандемии российский рынок телеком‑и IT‑решений активно опирался на технологии зарубежных вендоров. Скорость развития интернета была впечатляющей — не только в Москве, но и в регионах. Операторы предлагали тарифы с безлимитным мобильным интернетом по очень низким ценам.
Теперь картина куда мрачнее. Наблюдается деградация сетей, оборудование устаревает и меняется с задержками, его поддержка хромает. Развитие новых сетей и расширение проводного покрытия идет с трудом. Все это особенно остро ощущается на фоне временных блокировок связи из‑за угрозы беспилотных атак, когда мобильные сети глушатся, а альтернативы нет. Люди массово переходят на проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Мне, например, уже полгода не удается провести интернет на даче.
Ограничения сильнее всего бьют по удаленной работе. В период пандемии бизнес увидел выгоду дистанционного формата, но теперь из‑за отключений интернета сотрудников вынуждены возвращать в офисы, а компаниям снова приходится арендовать площадки.
Наша компания невелика, и почти вся инфраструктура находится в нашей собственности: мы не арендуем чужие серверы и не пользуемся внешними облаками. Это частично защищает нас от последствий массовых блокировок.
Что касается VPN, полностью запретить эту технологию, на мой взгляд, нереально. VPN — не отдельный сервис, а базовый инструмент, на котором, в том числе, строятся банковские системы. Попытка заблокировать все VPN‑протоколы приведет к тому, что перестанут работать банкоматы и платежные терминалы, а значительная часть экономической жизни просто остановится.
Скорее всего, власти и дальше будут практиковать точечные блокировки конкретных сервисов. За счет того, что мы используем собственные решения, рассчитываю, что прямого удара по нашей работе не будет.
Система «белых списков» — с технической точки зрения, возможно, наиболее реальный и управляемый инструмент. В идеальном мире он мог бы стать понятным и прозрачным способом создания защищенных сетей. Но сейчас в таких списках фигурирует лишь ограниченное число компаний, что приводит к перекосу конкуренции. Чтобы схема работала честно, нужен четкий и прозрачный механизм включения в «белые списки» — с минимальными коррупционными рисками.
Теоретически, если компания попадет в «белый список», ее сотрудники смогут удаленно подключаться к внутренней инфраструктуре и через нее получать доступ к нужным для работы внешним ресурсам, в том числе зарубежным. Сами иностранные платформы в подобный список, очевидно, не внесут, поэтому фирмам, ориентированным на международный рынок, критично важно самим получить туда доступ.
К усилению ограничений я отношусь прагматично: любую техническую проблему можно попытаться решить. Если вводят новые барьеры — будут появляться новые способы их обхода. Например, во время серьезных проблем с популярным мессенджером у нас в компании нашлось решение, позволившее сохранить его работоспособность для сотрудников.
Часть мер мне кажется оправданной, например временное ограничение связи из‑за угрозы беспилотных атак или блокировки ресурсов с по‑настоящему опасным контентом. Но запреты крупных платформ вроде видеохостингов и соцсетей вызывают вопросы: там сосуществует и неприемлемый, и полезный контент, и логичнее было бы конкурировать за аудиторию, а не вырубать целиком каналы коммуникации.
Особенно спорной выглядит идея блокировать доступ к приложениям на устройствах с активным VPN. Например, я использую защищенное соединение для подключения к рабочей инфраструктуре, а не для обхода блокировок. Попытка разделить «хорошие» и «плохие» VPN по каким‑то формальным признакам выглядит технически сомнительно и практическим компаниям почти невыполнимой.
Бизнесу, по сути, говорят: сначала будете ограничивать пользователей, а потом как‑нибудь разберетесь, чем это заменить. Логичнее было бы сделать наоборот — заранее предложить работающие альтернативы и только потом вводить запреты. Тогда общество восприняло бы изменения гораздо спокойнее.
«Жить неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Нынешние ограничения не стали для меня сюрпризом. Многим государствам выгодно строить собственные «суверенные» сегменты интернета. Первым пошел по этому пути Китай, теперь к подобной модели движутся и другие страны. С точки зрения власти желание получить полный контроль над интернет‑пространством внутри страны предсказуемо.
Да, это раздражает: привычные сервисы блокируются, их аналоги пока работают хуже, привычки пользователей ломаются. Но если когда‑нибудь получится создать полноценные замены, жизнь постепенно войдет в новое русло. В России огромное количество сильных программистов, поэтому вопрос скорее в политической воле, а не в технической возможности.
Рабочие процессы нашей команды почти не изменились. Заблокированный мессенджер мы никогда не использовали официально: у компании есть собственный чат, в котором есть каналы, треды и масса функций наподобие тех, что раньше были в зарубежных сервисах. На настольных компьютерах приложение работает отлично, на смартфонах — с небольшими лагами, но это не критично.
В больших западных нейросетях нам оставили доступ к части моделей через корпоративные прокси. Более новые и продвинутые инструменты, вроде специализированных ИИ‑агентов для написания кода, не разрешены: служба безопасности считает их потенциально уязвимыми с точки зрения утечки исходников. Зато внутри компании активно развивают собственные языковые модели, новые версии запускают едва ли не каждую неделю, и к ним особых претензий нет.
В итоге на рабочий процесс новые ограничения почти не повлияли. А вот как обычному пользователю мне, конечно, неудобно каждые двадцать минут включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому действия местных властей я в основном воспринимаю как фактор бытового дискомфорта.
Сложнее всего стало общаться с родными за рубежом: часть привычных сервисов то не работает, то требует сложной настройки обхода блокировок. Возможные альтернативы вроде отечественных мессенджеров кажутся многим родственникам небезопасными с точки зрения приватности, и уговорить всех перейти на одну площадку крайне сложно.
Жить в России действительно стало менее удобно, но я не уверен, что это само по себе заставит меня уехать. Интернет мне в первую очередь нужен для работы, а мои основные рабочие инструменты, скорее всего, никто трогать не будет. В остальном я листаю мемы и короткие видео — странно принимать решение о переезде только потому, что где‑то запретили смотреть рилсы. Пока работают инфраструктурные и финансовые сервисы, необходимости срочно уезжать я не вижу.
«Я живу через двойной VPN. Если включат “белые списки” — придется уехать»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство наших внутренних процессов за последние годы перевели на корпоративные решения или на еще доступные альтернативы. От софта зарубежных брендов, официально ушедших с российского рынка, мы отказались еще в 2022‑м. Тогда банку поставили цель максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков: часть сервисов, например платформы сбора метрик, разработали сами. Однако полностью избавиться от монополий невозможно: в случае с Apple все равно приходится подстраиваться под их экосистему.
Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую нас почти не затронули: для удаленного доступа используются собственные протоколы. По крайней мере пока не было дня, когда никто не мог бы подключиться к рабочему VPN. Гораздо заметнее эксперименты с «белыми списками»: когда их тестировали в столице, можно было просто выехать из дома и внезапно остаться без связи.
Формально компания делает вид, что ничего не изменилось: никаких новых инструкций на случай «нестандартных ситуаций» не появилось, перевод сотрудников с удаленки в офис под предлогом технических рисков тоже не обсуждается.
От популярного мессенджера мы отказались еще в 2022 году. До этого почти вся рабочая коммуникация шла там, но в какой‑то момент нас за один день перевели на внутренний чат. Прямо сказали: «Да, продукт сырой, полгода придется потерпеть, мы постараемся его доработать». Что‑то действительно улучшили, но по удобству это до сих пор не сопоставимо с прежним инструментом.
Некоторые коллеги даже купили дешевые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения. На вопрос «зачем» отвечали в духе теорий заговора: дескать, рабочий софт «прослушивает» основной телефон. Я к этому отношусь спокойнее и ставлю все на один девайс, особенно учитывая особенности защиты iOS.
Я внимательно читал методические рекомендации, разосланные компаниям по поводу борьбы с VPN. Предлагается поэтапно выявлять использование VPN на устройствах пользователей и ограничивать доступ к сервисам при включенном шифрованном трафике. В экосистеме Apple выполнить эти требования технически почти невозможно: платформа слишком закрыта, а доступ к информации о сторонних приложениях у разработчиков сильно ограничен.
Идея блокировать банковские или другие приложения только из‑за того, что у пользователя активен VPN, кажется мне абсурдной. Для выехавших за рубеж людей это критичный вопрос: как отличить клиента, который действительно находится за границей и пользуется безопасным соединением, от человека в России, использующего VPN для обхода блокировок?
К тому же многие VPN‑сервисы поддерживают «раздельное туннелирование», когда пользователь сам выбирает, какие приложения должны работать без VPN. Реализовать тотальный контроль над такими настройками дорого и технически сложно. Уже сейчас системы фильтрации трафика работают на пределе, периодически «пропуская» заблокированные ресурсы без всяких обходов.
Перспектива широкого внедрения «белых списков» выглядит куда более реальной — и именно поэтому пугающей: разрешать доступ к ограниченному набору ресурсов технически проще, чем постоянно расширять перечень блокировок. В таком мире я, например, могу элементарно потерять возможность скачивать профессиональные инструменты для разработки, если платформы вроде Apple не окажутся в списке разрешенных.
Помимо основной работы, у меня есть личные проекты, связанные с искусственным интеллектом. Многие зарубежные нейросети в России официально недоступны, и я вынужден пользоваться ими через обходные решения. Без таких инструментов моя продуктивность падает в разы. Если жесткие «белые списки» заработают по всей стране, я просто не смогу выполнять обязательства перед заказчиками — в этом случае переезд, вероятно, станет единственным выходом.
Уже сейчас меня изматывает необходимость держать VPN включенным круглосуточно. Моя работа напрямую завязана на свободный доступ к интернету, и чем сильнее он ограничен, тем тяжелее жить и работать. Кажется, что только успеваешь адаптироваться к одним ограничениям, как появляются новые — еще более жесткие.
«Работаю через два VPN. Если их вырежут — вариантов почти не останется»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удаленно из Москвы
Я очень болезненно воспринимаю то, что происходит со свободой интернета — и на уровне крупных платформ, и на уровне государственной политики. Складывается впечатление, что власть стремится ограничить и контролировать буквально все: от отдельных сервисов до трафика в целом. Особенно тревожно, что регуляторы в техническом плане становятся все компетентнее и могут послужить негативным примером для других стран.
Жить в России и одновременно работать на иностранную компанию сейчас непросто. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране блокируется. Подключиться к нему напрямую с телефона или компьютера уже нельзя. Настроить еще один VPN поверх первого через стандартные приложения тоже не получится, поэтому мне пришлось перейти на схему с двойным туннелем.
Я купил новый роутер, установил на него собственный VPN, а уже поверх этого соединения запускаю рабочий. Теперь все необходимое для работы доступно только через связку из двух шифрованных каналов. Но как только включат повсеместные «белые списки» и провайдеры начнут отрубать любой «неразрешенный» трафик, эта схема, скорее всего, перестанет работать. В таком случае единственным реальным выходом будет отъезд из страны.
К крупным технологическим компаниям в целом есть вопросы во всем мире, но ситуация с российским сегментом особенно болезненна. Те, кто был не готов мириться с усилением репрессий и авторитаризма, ушли довольно быстро, а оставшийся бизнес оказался тесно связан с государством. Компании продолжают развиваться технически, но говорить о ценности свободного интернета внутри этой системы уже не приходится.
То же самое произошло с телеком‑рынком: он поделен между несколькими крупными игроками, а ключевая инфраструктура сосредоточена в руках ограниченного количества операторов. Управлять ими через регуляторов и силовые ведомства проще простого.
Ресурсы регулятора меня откровенно пугают. За последние годы он получил больше полномочий, а оборудование для фильтрации и контроля трафика установки у провайдеров стало обязательным. В итоге мы фактически переплачиваем за интернет, финансируя систему, которая используется для слежки и цензуры. Сейчас к этому добавляется возможность в любой момент нажатием кнопки включить режим «белых списков».
При этом простые пользователи часто идут по пути наименьшего сопротивления: когда массовые протоколы обхода блокировок перекрывают, часть аудитории просто переходит в рекомендуемые альтернативные мессенджеры или сервисы. С технической точки зрения находятся обходы, поднимаются собственные VPN‑сервера, используются менее отслеживаемые протоколы. Но сила свободного интернета в том, что доступ к нему имеет большинство. Если подключенными остаются только те, кто разбирается в сложных схемах и протоколах, то в широком общественном смысле эта битва уже проиграна.
