«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Подростки из разных регионов России рассказывают, как за последний год усилились ограничения в сети, к чему привели «белые списки», замедление и блокировка популярных сервисов, а также отключения мобильного интернета. Для них интернет — не дополнительная опция, а базовая инфраструктура: общение, учеба, развлечения, планы на будущее. Но теперь почти для любой онлайн‑задачи приходится искать обходные пути и постоянно жить в напряжении.

За последний год блокировки стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, постоянная тревога и раздражение. Тревога — потому что непонятно, что именно заблокируют дальше. Раздражение — потому что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для моего поколения. Вводя подобные ограничения, они сами подрывают к себе доверие.

Блокировки напрямую влияют на мою повседневную жизнь. Когда приходят уведомления о воздушной опасности, на улице перестает работать мобильный интернет — никому не дозвониться и не написать. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который на iPhone отмечается как потенциально вредоносный. Это пугает, но я продолжаю им пользоваться, потому что он хотя бы работает на улице.

Теперь приходится буквально жить с кнопкой VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить, чтобы открыть VK, снова включить для YouTube. Постоянное переключение утомляет. При этом блокируют и сами VPN‑сервисы, так что все время нужно искать новые.

Ощущаются и блокировки платформ. YouTube для меня — главный источник информации, я на нем выросла. Когда его стали замедлять, было ощущение, будто отнимают важную часть жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть там ролики и получать новости через Telegram‑каналы.

Проблемы есть и с музыкой. Из‑за новых ограничений отдельные треки и исполнители исчезают из российских сервисов, приходится искать их на SoundCloud или придумывать способы оплачивать зарубежные платформы вроде Spotify.

Иногда блокировки вмешиваются и в учебу. В периоды, когда работают только сайты из «белых списков», может не открыться даже популярный образовательный ресурс для подготовки к ЕГЭ.

Особенно обидно было, когда заблокировали Roblox. Для меня это было не просто развлечение, а способ социализации: там появились друзья. После блокировки мы вынужденно перешли на общение в мессенджерах. Roblox до сих пор плохо работает даже через VPN.

При этом серьезного дефицита информации я не чувствую — пока удается находить нужный контент. Не складывается и впечатления, что медиапространство стало более закрытым. Напротив, в зарубежных соцсетях я теперь чаще вижу контент из других стран — например, Франции или Нидерландов. Вначале между пользователями из России и из‑за рубежа было много непонимания, а сейчас заметно больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.

Для моего поколения умение обходить блокировки стало базовым навыком. Почти все используют сторонние сервисы и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем держать связь, если заблокируют вообще всё — доходило до идей вроде общения через Pinterest. Старшему поколению проще просто перейти в «разрешенный» сервис, чем разбираться с обходами.

Не думаю, что большинство моих сверстников готовы выходить на акции против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям страшно. Страх появляется именно на уровне реальных поступков, а не разговоров.

В школе нас не заставляют пользоваться государственным мессенджером, но я опасаюсь, что давление начнется при поступлении в вуз. Один раз мне уже пришлось установить этот сервис, чтобы получить результаты олимпиады. Я ввела чужую фамилию, запретила ему доступ к контактам и сразу после этого удалила приложение. Если в будущем придется снова его ставить, постараюсь максимально ограничить объем личных данных. Все это кажется небезопасным из‑за многочисленных разговоров о слежке.

Хочется верить, что блокировки однажды отменят, но, судя по происходящему, ограничения будут только усиливаться. Все чаще говорят о планах полностью перекрыть VPN. Есть ощущение, что находить обходные пути станет намного труднее. В таком случае, вероятно, придется общаться через VK или обычные SMS, тестировать другие приложения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь читать разные медиа и следить за тем, что происходит в мире. Люблю познавательный видео‑контент, аналитические программы. Мне кажется, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, ведь есть журналистика, не связанная напрямую с политикой.

При этом я все равно думаю о будущем в России. У меня нет опыта жизни за границей, но есть сильная привязанность к родной стране. Возможно, если начнется что‑то вроде глобального конфликта, я задумаюсь о переезде. Пока же, хоть ситуация и сложная, я ощущаю в себе ресурс к ней адаптироваться — и ценю сам факт, что сейчас у меня есть возможность об этом вслух говорить.

Сейчас для меня центр онлайн‑жизни — Telegram: там и новости, и учебные чаты, и друзья. При этом я не чувствую полной изоляции от мира, потому что все вокруг уже привыкли к обходу блокировок. Этому научились школьники, их родители и даже учителя — это стало рутиной. Я даже думал развернуть собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних VPN, но пока руки не дошли.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на недоступном в России сервисе, приходится сначала включать один сервер, затем другой. А перед входом в банковское приложение, наоборот, нужно полностью отключать VPN — оно иначе не запускается. В итоге постоянно дергаешься между разными настройками.

С учебой тоже возникают сложности. В нашем городе мобильный интернет часто отключают, иногда почти ежедневно. В такие моменты не работает электронный дневник — он туда просто не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас уже давно нет, и ты не можешь нормально посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем его в школьных чатах в Telegram, там же размещают расписание, но когда мессенджер работает через раз, легко пропустить задание и получить плохую оценку только потому, что не смог его увидеть.

Больше всего меня поражают официальные объяснения блокировок. Говорят, что это якобы ради борьбы с мошенниками и безопасности пользователей, а потом в новостях сообщают, что мошенники спокойно действуют уже в самих «разрешенных» сервисах. Непонятно, в чем тогда смысл. Слышал и заявления местных чиновников в духе «вы сами виноваты, слишком мало делаете для победы, поэтому у нас не будет свободного интернета». От таких фраз становится особенно не по себе.

С одной стороны, ко всему постепенно привыкаешь и начинаешь относиться безразлично. С другой — временами до дикости раздражает, что нужно включать VPN, прокси и кучу дополнительных настроек просто ради переписки или короткой онлайн‑игры.

Самые тяжелые моменты — когда понимаешь, что тебя фактически отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас с ним стало куда сложнее связаться. В такие минуты чувствуешь уже не неудобство, а реальную изоляцию.

Про акции протеста против блокировок я слышал, но участвовать не собирался. Кажется, многие испугались — и в итоге почти ничего не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет, которые сидят в Discord, играют и общаются при помощи обходов. Им сейчас не до политики. В целом есть ощущение, что все происходящее «не про нас».

Больших планов я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу просто поступить в вуз, где получится. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорология: сильнее всего у меня география и информатика. Но тревожит мысль, что из‑за квот и льгот для семей участников боевых действий можно не пройти по конкурсу. После учебы планирую работать и зарабатывать, но, возможно, не по специальности — хочу уйти в бизнес, через знакомства.

Раньше я размышлял о переезде, например в США. Теперь максимум — соседняя страна, куда проще и дешевле уехать. Но в целом я бы хотел остаться в России: здесь язык, знакомая среда, свои люди. За границей сложнее адаптироваться. Наверное, уехал бы только в случае прямых личных ограничений — если бы меня официально признали «неблагонадежным» или чем‑то похожим.

За последний год ситуация в стране, на мой взгляд, явно ухудшилась, и впереди, кажется, только ужесточение. Пока не случится что‑то действительно серьезное — сверху или снизу — все будет продолжаться в том же духе. Многие недовольны, обсуждают это на кухнях и в чатах, но до открытых действий дело не доходит. И я их понимаю: людям просто страшно.

Если однажды перестанут работать все VPN и другие способы обхода, моя жизнь изменится радикально. Тогда это будет уже не нормальная жизнь, а существование. Но, к сожалению, к этому тоже можно привыкнуть.

Для меня Telegram и другие онлайн‑сервисы уже давно не «дополнительная опция», а минимальный набор для нормальной жизни. Очень неудобно, когда для входа в привычные приложения нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.

Эмоционально все это в первую очередь раздражает, но вызывает и тревогу. Я много занимаюсь английским и переписываюсь с людьми из разных стран. Когда они спрашивают о ситуации с интернетом в России, странно осознавать, что где‑то люди вообще не знают, зачем нужен VPN и почему его приходится включать ради каждого приложения.

За последний год стало ощутимо хуже, особенно после начала отключений мобильного интернета на улице. В такие периоды не работают даже не отдельные сервисы, а вообще всё: выходишь из дома — и оказываешься без связи. На любые простые вещи теперь тратится больше времени. VPN не всегда подключается с первого раза, приходится переходить в VK или другие соцсети, но там зарегистрированы далеко не все друзья. Из‑за этого любое движение по городу чревато тем, что общение просто обрывается.

Обходные решения — VPN, прокси и DNS — тоже нестабильны. Иногда есть всего пара свободных минут, чтобы что‑то сделать, а подключение не удается ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки.

При этом включение VPN стало абсолютно автоматическим действием. Я настроила быстрый доступ и иногда даже не замечаю, как его включаю. Для Telegram у меня несколько прокси и серверов: сначала проверяю, какой работает, если не подключается — отключаю и иду к VPN.

Такая же автоматизация касается игр. Мы с подругой любили играть в Brawl Stars, но доступ к игре ограничили. На iPhone я специально прописала DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю DNS — и только после этого запускаю игру.

В учебе блокировки мешают особенно сильно. На YouTube огромное количество образовательных видео, а мой VPN поначалу плохо с ним работал. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто включаю лекции фоном. На планшете, который использую для учебы, ролики могут грузиться по несколько минут или не запускаться вообще. Приходится думать не о том, что изучаешь, а о том, как вообще добраться до нужной информации. Российские площадки наподобие RuTube нужного мне контента не заменяют.

Из развлечений я смотрю тревел‑ и лайфстайл‑блоги на YouTube, а еще люблю американский хоккей. Раньше на русском были только записи, сейчас энтузиасты перехватывают трансляции и переводят, так что матчи можно смотреть, пусть и с задержкой.

В целом мои ровесники разбираются в обходах лучше взрослых, хотя многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста бывает сложно даже с базовыми настройками телефона, а уж прокси и DNS — тем более. Мама, например, просит меня настроить VPN и периодически объяснять, как с ним обращаться. Среди подростков почти все знают, как обойти блокировки: кто‑то программирует свои решения, кто‑то спрашивает у друзей. Взрослые часто не готовы так заморачиваться ради доступа к информации — и тогда обращаются за помощью к детям.

Когда у меня сломался очередной бесплатный VPN, я в какой‑то момент буквально потерялась в городе — не работали карты и мессенджеры. Пришлось идти в метро ловить Wi‑Fi. После этого я дошла до крайних мер: меняла регион в магазине приложений, использовала иностранный номер, выдумывала адрес, чтобы скачать другую программу. Бесплатные сервисы тоже быстро «отваливались», и в итоге я оформила платную подписку, которую делю с родителями. Но даже в этом случае приходится постоянно менять серверы.

Самое неприятное во всей этой истории — ощущение, что для базовых вещей нужно находиться в постоянном напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может внезапно превратиться в бесполезный кирпич. Пугает мысль, что однажды может перестать работать вообще всё.

Если VPN окончательно заблокируют, я просто не представляю, как жить дальше. Контент, который я вижу благодаря обходам, — это уже большая часть моей жизни. И не только для подростков, а вообще для всех: это способ общаться, понимать, как живут другие, что происходит в мире. Без этого остаешься в крошечном замкнутом мире «дом — учеба».

В таком сценарии, скорее всего, все постепенно перейдут в VK. Очень не хочется, чтобы основным вариантом стал еще один государственный мессенджер — это кажется уже точкой невозврата.

О призывах выходить на протесты против блокировок в марте я слышала. Преподавательница прямо говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться силовыми структурами как способ понять, кто выйдет и кого потом отмечать. Большинство в моем окружении — несовершеннолетние, и уже поэтому никто не готов рисковать. Я бы, скорее всего, тоже не пошла — из соображений безопасности, хотя иногда есть внутреннее желание. Каждый день слышу недовольство от людей вокруг, но многие уже настолько привыкли к происходящему, что не верят в возможность изменений через протесты.

Еще я замечаю среди ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю, что на них сильнее влияет — родители или накопившаяся усталость, перерастающая в цинизм. Я уверена, что есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда спорю, но редко: вижу, что люди не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся мне слабыми. Грустно от ощущения, что многим просто навязали определенную картину мира, и они не хотят (или не могут) посмотреть на происходящее иначе.

Размышлять о собственном будущем стало очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет: всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, с одними людьми. Постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Спросить совета у взрослых не помогает: они жили в другое время и сами не понимают, что сейчас можно посоветовать.

Об учебе за границей думаю почти каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура фильмов и книг, новые статусы для инакомыслящих, отмены концертов. Кажется, что тебе не дают увидеть полную картину. При этом страшно представлять себя одной в другой стране. Иногда эмиграция кажется единственно верным путем, а иногда понимаешь, что легко идеализировать то место, где тебя еще нет.

Я помню, как в 2022 году ссорилась с людьми в чатах из‑за начала военных действий. Тогда мне казалось, что почти никто этого не хочет. Сейчас, после общения с разными людьми, понимаю, что это не так. И это ощущение все сильнее перевешивает то хорошее, за что я люблю эту страну.

Официальные объяснения блокировок выглядят странно. Формально все списывают на «внешние причины», но по тому, какие именно ресурсы ограничивают, становится ясно, что цель — не дать людям обсуждать проблемы и свободно обмениваться информацией. Временами я сижу и думаю: как же все плохо. Мне 18, я только вхожу во взрослую жизнь — и совершенно не понимаю, куда двигаться дальше. Иногда кажется, что через пару лет мы будем общаться чуть ли не голубиной почтой. Потом я пытаюсь вернуться к мысли, что когда‑нибудь все это кончится.

В повседневности блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить множество VPN — один за другим перестают работать. Когда выхожу гулять и хочу включить музыку, неожиданно выясняется, что каких‑то треков в российском сервисе просто нет. Чтобы послушать их, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать любимых артистов — каждый раз проделывать весь путь банально лень.

С общением пока все более‑менее. С кем‑то мы перенесли переписку в VK — раньше я почти им не пользовалась, потому что «зумеры» его пик уже не застали. Пришлось адаптироваться, хотя сама платформа мне не очень нравится: каждый раз попадаю на ленту с тревожным, порой агрессивным контентом.

На учебу блокировки влияют напрямую. Когда на уроках литературы мы пытаемся открыть онлайн‑книги, они просто не загружаются. Приходится идти в библиотеку, искать печатные экземпляры. Это сильно замедляет образовательный процесс и делает доступ к многим материалам гораздо сложнее.

Особенно пострадали онлайн‑занятия. Преподаватели часто занимались с нами дополнительно через Telegram, бесплатно. В какой‑то момент все рухнуло: занятия отменялись, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Каждый раз предлагали новое приложение, какой‑нибудь малоизвестный мессенджер. В результате у нас теперь по три чата: в Telegram, WhatsApp и VK. Чтобы просто спросить домашнее задание или уточнить, будет ли занятие, приходится проверять, какой именно канал сегодня работает.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список литературы, почти ничего из него не удалось найти в легальном онлайн‑доступе. Зарубежные теоретики кино XX века отсутствуют и в «Яндекс Книгах», и на других крупных платформах. Можно попытаться купить бумажные издания на маркетплейсах, но там они стоят заметно дороже. Недавно я прочитала, что из продажи могут убрать популярного зарубежного автора, которого как раз собиралась читать. В итоге даже не понимаешь, успеешь ли достать нужные книги, пока они не исчезли.

В основном я сижу на YouTube — смотрю стендап и авторские шоу. У многих комиков сегодня как будто только два пути: либо получить клеймо «неугодного», либо уйти на отечественную видеоплатформу. Ее я принципиально не использую, поэтому те, кто туда перешел, для меня просто исчезли из публичного поля.

У моих ровесников нет проблем с обходом блокировок, и кажется, что те, кто младше, разбираются в этом еще лучше. Когда в 2022‑м ограничили TikTok, нужно было ставить специальные модифицированные версии приложений — ребята младших классов спокойно с этим справлялись. Мы сами часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как включать и выключать. Им нужна буквально пошаговая демонстрация.

Сначала у меня был один популярный бесплатный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе, потому что не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я уже начала менять регион в магазине приложений, использовать номер знакомой из другой страны, придумывать адрес — лишь бы скачать рабочий сервис. Новые программы тоже держались недолго, и сейчас у меня платная подписка, которую мы делим с родителями. Но даже с ней приходится постоянно менять серверы.

Самое тревожное — ощущение, что для элементарных действий нужно находиться в постоянной боевой готовности. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон вдруг окажется бесполезным. Теперь все чаще думаю о том, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё.

Постоянная необходимость включать VPN у меня уже почти не вызывает эмоций — это идет фоном. Просто часть реальности. Но в быту это, конечно, мешает: сервис то не работает, то требует снова и снова переключать режимы. Зарубежные сайты без VPN не открываются, российские, наоборот, иногда ругаются на активный VPN.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но мелкие истории случаются. Например, недавно я решил списать задание по информатике: отправил его нейросети, получил часть ответа, а когда попросил написать код — VPN внезапно отключился, и сервис перестал отвечать. В итоге я просто зашел в другую модель, которая работает без VPN. Иногда не удается связаться с репетиторами, но я этим даже пользуюсь — делаю вид, что Telegram не работает, и игнорирую звонки.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен YouTube — и для учебы, и для сериалов с фильмами. Недавно начал пересматривать супергеройскую франшизу в хронологическом порядке. Иногда смотрю видео не на YouTube, а на VK Видео или нахожу их через поиск в браузере на других платформах. Иногда захожу в зарубежные соцсети. Читать люблю меньше, но если читаю, то либо бумажные книги, либо электронные в российском сервисе.

Из способов обхода я использую только VPN. Знаю, что есть специальные приложения‑клоны популярных мессенджеров, которые работают без VPN, но сам их не ставил.

Мне кажется, именно молодежь активнее всего обходит блокировки. Кому‑то нужно общаться с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях. Сейчас уже практически все умеют пользоваться VPN — без него трудно нормально жить в интернете. Разве что можно поиграть в несколько локальных игр без него.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно проскакивали новости, что хотят немного ослабить блокировку одного из мессенджеров, потому что люди сильно возмущаются. И правда, это не та соцсеть, которая сама по себе разрушает государственные ценности, как их понимают власти.

Про митинги против блокировок я вообще не слышал, и, по‑моему, мои друзья тоже. Думаю, я бы все равно не пошел. Во‑первых, родители вряд ли отпустили бы. Во‑вторых, мне это не особенно интересно. Кажется, мой голос там мало что изменит. К тому же странно выходить на улицу именно из‑за ограничений в интернете, когда в стране есть и более серьезные проблемы. Хотя, возможно, именно с малого и нужно начинать.

В целом политика меня никогда особенно не интересовала. Я знаю, что говорят: если ты не интересуешься политикой, это плохо, но мне всегда было все равно. Иногда вижу видеозаписи, как политики спорят и кричат друг на друга, но не понимаю, зачем это. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде жесткого тоталитаризма, но мне самому это не близко. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и политика — моя самая слабая тема.

В будущем хочу заниматься бизнесом — так решил еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. Насколько сейчас легко вести дела в России, я пока глубоко не разбирался: многое зависит от сферы и конкуренции.

Полагаю, блокировки по‑разному отражаются на бизнесе. Кому‑то они даже играют на руку: когда ограничивают западные сервисы и бренды, освобождается ниша для локальных компаний. Но получится ли у них удержаться — зависит уже от самих людей. Тем, кто зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, конечно, очень тяжело: жить с мыслью, что твой бизнес могут в любой момент обрубить одним решением, неприятно.

О переезде я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда я бывал за границей, иногда казалось, что там в чем‑то отстают: у нас можно заказать доставку среди ночи, а где‑то — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее и развитей многих европейских городов. Здесь мой привычный менталитет, родной язык, знакомые и родственники. Поэтому уезжать куда‑то еще я не хочу.

Я начала интересоваться политикой еще в 2021 году, во время акций протеста. Старший брат тогда много рассказывал о происходящем, я стала следить за новостями, читать аналитику. А потом начались масштабные события, и в какой‑то момент поток тяжелых новостей стал настолько бесконечным, что я осознала: если буду продолжать в том же режиме, просто сломаюсь. Кроме того, у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Где‑то два года назад я перестала эмоционально реагировать на действия властей. Слишком сильно перегорела и ушла в некое информационное затворничество. Сейчас блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, это было ожидаемо, с другой — выглядит как чистый абсурд. Я воспринимаю происходящее с разочарованием и даже презрением.

Мне 17, и я человек, который буквально вырос в интернете. Когда я пошла в первый класс, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь связана с приложениями и соцсетями, которые сейчас активно блокируют. Нет нормально работающих аналогов Telegram и YouTube. Под блокировки попали даже международные сервисы, казалось бы, далекие от политики — вроде шахматного сайта, которым я пользовалась.

Последние годы в моем окружении практически все пользовались Telegram — в том числе родители и бабушка. Старший брат живет за рубежом, и раньше мы спокойно созванивались по мессенджерам. Теперь приходится искать обходные пути, ставить прокси, моды, настраивать DNS‑серверы. Забавно, что такие сервисы тоже собирают и передают данные, но многие все равно считают их безопаснее, чем некоторые отечественные площадки.

Раньше я вообще не знала, что такое прокси и DNS, а сейчас уже автоматически их включаю и выключаю — даже не задумываясь. На ноутбуке установила специальную программу, которая перенаправляет трафик для YouTube и Discord в обход российских серверов.

Блокировки мешают и развлекаться, и учиться. Чат класса у нас раньше был в Telegram, теперь в VK. С репетиторами мы привыкли созваниваться в Discord, но это стало невозможно, и пришлось искать замену. Zoom еще как‑то работает, а некоторые отечественные сервисы видеосвязи постоянно лагают. Заблокировали популярный конструктор презентаций, которым я пользовалась — долго не могла понять, чем его заменить. Сейчас делаю презентации в другом онлайн‑сервисе.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому стараюсь меньше отвлекаться на развлечения. Утром могу немного полистать TikTok, для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube через программу‑обходчик. Даже для того, чтобы поиграть в Brawl Stars, мне нужен VPN.

Для моих ровесников умение обходить блокировки стало примерно тем же, что умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Многие родители уже тоже начали разбираться, но кому‑то откровенно лень, и они предпочитают некачественные аналоги. Я считаю, что власти не остановятся на том, что уже сделано: слишком много западных сервисов еще можно ограничить. Иногда создается впечатление, что кто‑то просто вошел во вкус, делая людям жизнь сложнее.

О движении, которое призывало молодежь выйти на акции против блокировок, я слышала, но конкретному анонимному сообществу не очень доверяю. Они заявляли о согласованных митингах, а потом выяснялось, что это не так. На этом фоне появились другие активисты, которые честно пытались согласовать акции — мне кажется важным, что такие попытки вообще есть.

Мы с друзьями планировали пойти на одну из таких акций весной, но все запуталось: сначала говорили одну дату, потом другую, и в итоге акция так и не состоялась. Я сомневаюсь, что у нас вообще реально что‑то согласовать официально, но уже то, что люди пробуют, — важно. Если бы мероприятие точно было законным и безопасным, мы бы, скорее всего, пошли.

Мои взгляды можно назвать либеральными, и большинство близких друзей думают примерно так же. Это не просто интерес к политике, а желание хотя бы что‑то сделать. Даже понимая, что один митинг вряд ли что‑то кардинально изменит, хочется обозначить свою позицию.

Честно говоря, будущего в России я для себя не вижу. Я очень люблю эту страну, ее культуру и людей, но понимаю: если ничего не изменится, выстроить нормальную жизнь здесь будет почти невозможно. Я не хочу жертвовать собственной судьбой только потому, что мне дорого место, где я родилась. Поодиночке мы ничего не можем изменить, а массовые выступления слишком опасны. У нас митинги — это не митинги в Европе.

Я планирую поступить в магистратуру в одной из европейских стран и, возможно, остаться там. Вернулась бы в Россию только при серьезных политических переменах. Мне важно жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее. Не бояться обнять подругу на улице, чтобы кто‑то не решил, что мы «нарушаем традиционные нормы». Все это сильно бьет по психике, которая и так находится не в лучшем состоянии.

Истории этих подростков из разных городов — лишь часть большой картины. Для них интернет — не просто развлечение или фоновый шум, а основа образования, общения, профессиональных планов и личной свободы. Но чем больше ограничений вводится, тем сильнее ощущаются тревога, усталость и ощущение изоляции.

Обход блокировок стал массовым базовым навыком: школьники помогают взрослым настраивать VPN и прокси, ищут рабочие серверы, придумывают обходные схемы через DNS и зарубежные SIM‑карты. При этом сами блокировки продолжают усложняться, а вместе с ними растут и риски — от потери доступа к учебным материалам до страха за собственную безопасность из‑за участия в любых публичных акциях.

Почти все герои признаются: они привязаны к своей стране и хотели бы строить будущее здесь, но все чаще думают об отъезде — ради возможности свободно учиться, работать и говорить то, что думают. Пока же им приходится каждый день начинать с одного и того же ритуала — проверить, какой VPN, прокси или обходной сервис сегодня еще работает.